Без почтения. Салтыков-Щедрин высмеивал то, с чем сталкивался на службе

200 лет назад, 27 января 1826 года, в семье русского дворянина, мальтийского рыцаря Евграфа Салтыкова, женатого на дочери московского купца Михаила Забелина, родился шестой ребёнок. Назвали мальчика в честь дедушки из Первопрестольной.

Соблазнительно предположить, что такая гремучая смесь – сын мальтийского рыцаря и дочери купца – каким-то образом повлияла на странный статус Михаила Евграфовича. С одной стороны, чиновник Салтыков, дослужившийся до должности вице-губернатора. С другой – мы автоматически прибавляем к его фамилии писательский псевдоним. А ведь литератор Щедрин известен как безжалостный сатирик, который «гневно бичевал» именно что чиновничество.

Евграф Васильевич Салтыков, отец Салтыкова-Щедрина.

Но эта странность отходит на второй план перед тем, что творится с наследием Салтыкова-Щедрина сейчас. Имя его постоянно на слуху – в информационном потоке каждый день кто-нибудь да щегольнёт цитированием его афоризмов. Чаще всего всплывают эти: «Строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения», «Если я усну и проснусь через сто лет и меня спросят, что сейчас происходит в России, я отвечу: пьют и воруют», «У нас нет середины: либо в рыло, либо ручку пожалуйте!», «Чего-то хотелось: не то конституции, не то севрюжины с хреном, не то кого-нибудь ободрать».

Фокус тут в том, что два первых изречения – фейки. Салтыков-Щедрин никогда такого не писал и не говорил. Зато вторые два совершенно точно принадлежат ему. В любом случае наследие Салтыкова-Щедрина и актуально, и востребованно. Вот только у нас его больше почитают, чем читают.

Михаил Салтыков в 1850-х годах Фото: https://ru.wikipedia.org/

«Страшное слово»

И это, в общем, естественно. В школе читать Салтыкова-Щедрина скучно. В более зрелом возрасте – увлекательно, но и страшно. Что отметил другой наш классик, Александр Куприн. В его рассказе «Исполины» гимназический учитель словесности, приняв на грудь, раздухарился и, глядя на портреты писателей, взялся судить: «Будь вы хоть распрогений, но если ваша жизнь, ваши нравы, мысли и слова преступны, безнравственны и противозаконны – то единица…» С Пушкиным, Гоголем, Толстым и прочими он расправился быстро. Но, дойдя до Салтыкова-Щедрина, «весь холодно и мокро задрожал». Ему почудился голос писателя, который медленно и угрюмо сказал учителю: «Раб, предатель…» А сверх того – ещё какое-то «страшное, скверное слово».

Какое именно – не уточняется. Но, судя по воспоминаниям современников писателя, это мог быть отборный «русский устный»: «Без крепкого посоленного «мужичьего» словца Салтыков почти не умел говорить в кругу друзей, разумеется, только мужского пола». Именно такое чувство и возникает при чтении Салтыкова-Щедрина. Потому что «гневно бичует» он не абстрактное чиновничество, а вообще всех, невзирая на чины и звания. В какой-то момент понимаешь, что достаётся и лично тебе. Да, понимаешь, но чтения не бросаешь. На это обратил внимание друг Салтыкова, критик Павел Анненков: «Такого забияки, как Салтыков, ещё и не было у нас: он открыл вдобавок секрет быть приятным тому, кому в лицо плюёт. Это гениальный человек». Секрет, в общем, прост – писал он и впрямь легко, смешно и не без сочувствия к своим мишеням. Единственный, к кому Салтыков-Щедрин относился без сочувствия, так это к самому себе.

Литература и жизнь

Резоны к тому, чтобы «себя засечь», у Михаила Евграфовича были. Известно, что он ненавидел и «гневно бичевал» всякого рода кумовство. Но вот фрагмент из его биографии. В 1848 году выпускника Царскосельского лицея и чиновника военного ведомства Салтыкова ссылают в Вятку. Формулировка: «за вредный образ мыслей и пагубное стремление к распространению идей, по­трясших уже всю Западную Европу и ниспровергших власти и общественное спокойствие». Именно это увидели в его повести «Запутанное дело». Что ж, в Вятке он служит исправно и даже делает неплохую карьеру. Но тяготится жизнью в провинции и бомбардирует начальство прошениями о дозволении вернуться в Петербург. Всё тщетно – ссылка длится до 1855 года. Обычно пишут, что окончилась она лишь со смертью императора Николая I. Дескать, его наследник, Александр II, был либерален и простил Салтыкова.

Репродукция портрета писателя Михаила Салтыкова-Щедрина, написанного в 70-е годы XIX века. Государственный литературный музей. Фото: РИА Новости/ Спивак

Так-то оно так. Но было и следующее. В 1855 году в Вятку явился генерал Пётр Ланской. Вместе с супругой, Натальей Ланской, в девичестве Гончаровой, а в первом браке – Пушкиной. Разумеется, Салтыков был им представлен. И Наталья Николаевна, в память о покойном первом муже, тоже выпускнике Царскосельского лицея, убедила второго мужа принять участие в судьбе молодого чиновника-литератора. А Пётр Ланской был двоюродным братом Сергея Ланского, который незадолго до визита супружеской четы в Вятку стал министром внутренних дел. И – какое совпадение – Салтыков-Щедрин внезапно оказывается в Петербурге, где получает должность чиновника особых поручений… Правильно – при министре внутренних дел. А всего лишь три года спустя бывшего ссыльного назначают вице-губернатором в Рязань. Если это не кумовство, то что?

И весьма интересно напутствие императора Александра II, который, ставя свою подпись под назначением новоиспечённого вице-губернатора, сказал: «Пусть едет служить, да делает сам так, как пишет». Вышло всё по слову Александра, но с точностью до наоборот. Салтыков-Щедрин писал так, как сам служил. И часто о том же. Вот его служебная характеристика: «Сведущ, деятелен, бескорыстен, требователен относительно сотрудников, взыскателен относительно подчинённых». Она подтверждается воспоминаниями подчинённых, например чиновника Сергея Егорова: «Относительно взяток в короткое время губерния стала иной, не похожей на себя. Даже старые взяточники, продолжавшие службу, уже не брали». Словом, прекрасный администратор, образец для подражания.

Могила М. Е. Салтыкова-Щедрина на Волковском кладбище. Фото: Commons.wikimedia.org/ A.Savin

Но тут возникает парадокс. Скажем, Салтыков-Щедрин часто говорил: «Я не дам в обиду мужика! Хватит с него, довольно он уже терпел!» Это правда. Но правда и то, что на многих донесениях, присланных в вятскую канцелярию, где говорится, что мужики неисправно и не в срок платят подати, красуется резолюция Салтыкова: «Пороть!» А вот его же строки из «Истории одного города» о правителе Двоекурове: «Гордился тем, что первый в ряду градоначальников ввёл сечение с рассмотрением, тогда как все предшественники секли как попало и часто даже совсем не тех, кого следовало. И действительно, воздействуя разумно и беспрерывно, он добился результатов самых блестящих…»

Никого не напоминает? Или – Салтыков обнаружил, что в городе Слободском Вятской губернии население не желает принимать участия в самоуправлении. Вот его рекомендации: «Чтобы достигнуть возможно большей искренности в выборах, следует принять принудительные меры для привлечения мещан на общественные должности». Не из этого ли эпизода выросли изображённые писателем Щедриным «войны за просвещение», которые вёл в городе Глупове градоначальник Василиск Бородавкин?

Градоначальники города Глупова: майор Прыщ – оказался с фаршированной головой, в чём и уличён местным предводителем дворянства; Брудастый («Органчик») – мог править Глуповом и без головы; Угрюм-Бурчеев – угрюмый прохвост, усугублял ужас, наводимый его нар Фото: Рис. Кукрыниксы

Разгадка феномена

В этом и трагедия, и сила Салтыкова-Щедрина. Он не облачался в белое пальто и не тыкал свысока перстом указующим в пороки других. А брался – и делал. По воспоминанию того же Егорова, чиновник Салтыков, «требуя от других работы, даже непосильной, сам изумлял всех своим трудолюбием». Писатель Щедрин делал то же самое. Именно поэтому ему и верят.