Не писатель? Почему автора «Аленького цветочка» считали нашим Гомером

235 лет назад, 1 октября 1791 года, в семье прокурора земского суда, что проживала в Голубиной слободе города Уфы, родился мальчик. Назвали его по настоянию деда, который за несколько месяцев до этого события просил будущих родителей отслужить молебен Сергию Радонежскому, и, если родится сын, дать ему имя в честь этого русского святого. Впоследствии новорожденный станет одним из классиков, можно сказать, столпом отечественной литературы…

Вот тут можно гарантировать, что у многих возникнет ступор. Это какой же ещё «классик и столп» по имени Сергей? Среди таковых в XIX столетии были Александры — Грибоедов с Пушкиным, и два Николая — Гоголь и Некрасов. Были Михаил и Иван — Лермонтов и Тургенев, а также Фёдор и Антон — Достоевский и Чехов. Был даже Лев — Толстой. А вот Сергеев как-то сразу и не припомнить. Во всяком случае, на «иконостасах» школьных кабинетов литературы никакого Сергея точно нет.

Семья Аксаковых: отец — Тимофей Степанович с сыновьями Сергеем и Николаем. Неизвестный художник, конец XVIII века. Музей-усадьба «Абрамцево». Фото: ru.wikipedia.org/

Между тем все вышеперечисленные, за исключением, быть может, только Грибоедова да Некрасова, своим статусом классиков во многом обязаны именно этому Сергею. Который, по сути, задал мейнстрим русской прозы как таковой на многие годы, может быть, даже на столетия вперёд. И этот потенциал не исчерпан до сих пор. Многим нынешним писателям не худо было бы принять за руководство к действию слова Ивана Тургенева: «Все мы должны у него учиться».

Но как прикажете учиться, если на слуху у нас одно-единственное произведение этого Сергея? Да и то, связь произведения с именем автора весьма зыбкая — сам он говорил, что записал сказку «Аленький цветочек» со слов ключницы-сказительницы Пелагеи…

Сергей Тимофеевич Аксаков — а это именно он — классический пример того, как за деревьями можно не увидеть леса. Вернее, за одним деревом — за той самой сказкой, которая заслонила всё остальное. Потому что «Аленький цветочек» — всего лишь постскриптум, этакий довесок к автобиографической повести «Детские годы Багрова-внука». Которая, в свою очередь, лишь часть могучей глыбы-трилогии, увидевшей свет в 1856-1858 годах: «Семейная Хроника», «Детские годы Багрова-внука», «Воспоминания»…

Мемориальный дом-музей Аксаковых в Уфе. Фото: commons.wikimedia.org/

Тут у тех, кто ещё помнит школьный курс литературы, закономерно возникнет второй ступор. С какой же это стати произведение, пусть даже и очень крутое, могло лечь в основу всей нашей классической прозы? Ведь к тому моменту, как оно было опубликовано, уже появились и «Капитанская дочка» Пушкина, и «Герой нашего времени» Лермонтова, и монументальные «Мёртвые души» Гоголя, а все три этих автора по причине ухода из жизни стали «бронзовыми». Уже дебютировали, и с большим успехом, два писателя-соперника, составившие славу отечественной литературы во всём мире — Достоевский и Толстой. А «Записки охотника» Тургенева и сами к тому моменту подбирались к статусу классического произведения. Не поздновато ли трилогии Аксакова быть «основой» для всего этого?

Нет, не поздновато. Фокус в том, что какие-то вещи Сергея Тимофеевича появлялись в печати и раньше. Просто это было то, что называется «малой формой». И пусть название формы не смущает. Скажем, рассказ «Буран», опубликованный в 1833 году, произвёл такое впечатление на Пушкина, что его влияние чувствуется не только во второй главе «Капитанской дочки», где именно в буране Пётр Гринёв встречает Емельяна Пугачёва, но и во всём главном прозаическом произведении Александра Сергеевича. Можно сказать, что оно родилось из рассказа Аксакова — именно в 1833 году Пушкин и принялся за свою повесть.

Сергей Тимофеевич Аксаков (1791-1859). Фотокопия снимка Карла Бергнера. Государственный Исторический музей. Фото: РИА Новости/ Михаил Успенский

Но главное всё же не те «малые формы», которые время от времени появлялись на страницах журналов и альманахов. А то, что дало формальный повод другому, уже советскому классику, Михаилу Пришвину, спустя почти сто лет после Тургенева, вывести Сергея Тимофеевича на принципиально иную орбиту — выше собственно литературы: «Аксаков — это наш Гомер. Когда Аксаков начал создавать «Семейную хронику», великая русская проза ещё не существовала…»

Ключевое слово — «создавать». Гомер ведь не написал ни строчки, ни буквы — величайшие произведения древности, «Илиада» и «Одиссея», долгое время существовали только в устной традиции. Гомер их именно что создал. Точно так же создавал свою «глыбу» и Аксаков. И тут важен сам процесс создания. Дом Аксаковых был известен всей Москве и всей России — Сергей Тимофеевич был не только щедрым и хлебосольным хозяином, но и держателем литературного салона. По нынешним меркам его можно считать «лидером общественного мнения» — именно он, что называется, «делал погоду» в литературных кругах. Но как!

Дом Аксакова на улице Мясковского (Большой Афанасьевский 12 стр 1).  Фото: М. Сорокин, 1986 г. / commons.wikimedia.org/

Известно, что авторитет Николая Гоголя в сороковые годы XIX столетия был чудовищно, всеподавляюще велик. Именитые литераторы, тот же Некрасов, робели в его присутствии, а все остальные перед ним заискивали, домогались его внимания. Но был один человек, в присутствии которого Гоголь сам робел, а когда тот начинал рассказывать, обращался в слух — Сергей Аксаков. Философ и публицист Юрий Самарин, друживший с детьми Аксакова, вспоминал об этом так: «Гоголь по целым вечерам вслушивался в рассказы Сергея Тимофеевича. Он упивался ими, и на лице его видно было такое глубокое наслаждение, которого он и сам не в состоянии был бы выразить словами. Гоголь пристал к Сергею Тимофеевичу и потребовал от него, чтобы он взялся за перо…»

За перо Аксаков, кстати, так и не взялся. Работу над своей «Хроникой» он начал в 1852 году, как раз в год смерти Гоголя. И сам пера в руках почти не держал. Ещё в 1847 году у него начались проблемы со зрением, и к концу жизни, а умер Аксаков в 1859 году, он перестал видеть. Так что практически всю свою глыбу-трилогию он надиктовывал — записывала его слова дочь Вера. И тут поневоле вспоминается, что Гомер ведь тоже был слеп…