Карты, теща, Годунов. Как Пушкин проводил лихие будни в Москве

Москва пушкинской поры — это не только особняк на Арбате. Это город, где поэт отчаянно метался между карточными столами Английского клуба, залами Большого театра и собственной квартирой, в которую то и дело вторгалась скандальная теща. За пять с половиной месяцев 1831 года Александр Пушкин, по меткому выражению исследователя и литературоведа Светланы Овчинниковой, прожил «время контрастов»: готовился к свадьбе, закладывал имение, проигрывал состояния и выслушивал упреки цензоров.

Корреспондент aif.ru вместе с историком Ириной Козловой восстановил самые острые эпизоды московской жизни поэта.

Теща как стихийное бедствие

«Теща моя та же тетка», — горько иронизировал Пушкин в письмах. Наталья Ивановна Гончарова, по свидетельствам современников, устроила жениху настоящий финансовый террор. Уже после помолвки она требовала денег на приданое и кареты. Пушкин, по уши в долгах, заложил 200 душ крестьян, выручив 38 000 рублей. Из них 11 000 сразу ушли теще — «пиши пропало», как выразился сам Александр Сергеевич.

Александр Пушкин, Наталья Гончарова. Фото: Коллаж АиФ/ Акварель П. Ф. Соколова. 1836; А. П. Брюллов. Акварель, 1831—1832.

«Пушкин настаивал, чтобы поскорее их обвенчали. Но Наталья Ивановна объявила, что денег нет. Тогда Пушкин заложил именье и привез средства», — вспоминала княгиня Долгорукова.

Скандалы не стихали даже в день свадьбы: теща прислала известие, что венчание откладывается из-за отсутствия кареты. Поэт снова заплатил.

«Он не уступал, — комментирует историк Ирина Козлова. — Когда теща заявляла, что он вступает в ее семейство, Пушкин отвечал: „Я на вашей дочери женюсь, не на вас“. Но нервы это мотало страшно. Отсюда и мысли о бегстве».

Жизнь в одном городе с Гончаровой-старшей стала невыносимой. В итоге он уехал с женой в Царское Село, отправив вдогонку «ледяное» письмо: «Я ценю свой покой и сумею его себе обеспечить».

«Деньги, деньги: вот главное»

До женитьбы Пушкин метал банк с размахом. Его главным «партнером» стал профессионал Василий Огонь-Догановский. В 1830 году поэт задолжал ему колоссальную сумму — до 25 000 рублей (для сравнения: годовое жалованье чиновника составляло около 300 рублей).

«Огонь-Догановский «раздевал» за карточным столом всю Москву, — поясняет Ирина Козлова. — Но после гибели Пушкина он, по рассказам, уничтожил все его векселя. Редкое благородство в мире игроков».

Прах Догановского покоится в некрополе Донского монастыря, неподалеку от могил родственников поэта — роковая игра связала их и после смерти.

Главной же ареной баталий был Английский клуб на Тверской, 21 — ныне это Музей современной истории России. Здесь Пушкин «обедал, ужинал и метал банк», а его имя мелькало в клубных книгах с пугающей регулярностью. Атмосфера споров и азарта была ему и мила, и губительна.

Удар цензуры в Кривоколенном

10 сентября 1826 года Пушкин читал «Бориса Годунова» в доме Веневитиновых. Чтение вызвало восторг у публики, но обернулось «нагоняем» от властей. Бенкендорф устроил поэту выволочку: как он посмел публично читать неодобренную трагедию?

В записках Овчинниковой звучит боль автора: «Больно читать, какая косность и насмешки обрушиваются на гениальное создание». Недруги называли трагедию «галиматьей в шекспировском роде», а дамы откровенно скучали. Для Пушкина эта публикация стала моментом торжества с привкусом горечи.

Скука и «прыжок в бездну»

Мало кто задумывается о тратах поэта на обычную логистику. Пушкин передвигался исключительно на извозчиках: от Арбата до Тверской, оттуда на Пречистенку. В месяц на разъезды уходило до 80 рублей — сумма, на которую ремесленник мог кормить семью. «Взял с собою последнюю сотню», — писал он Нащокину, отражая нервную арифметику своих дней.

Светские обязанности порой доводили до абсурда. В Большом театре Пушкин однажды откровенно задремал. Когда его разбудили, он, не смущаясь, заявил: «Скука смертная». Свет утомил его, но правила требовали: «Живи не как хочешь — как тетки хотят».

В этом непридуманном романе оказалось гораздо больше драмы, чем в иной трагедии. И сегодня, гуляя по Тверской, проходя мимо бывшего Английского клуба или заглядывая в тихий двор у Кривоколенного переулка, можем лишь догадываться, какую бурю страстей скрывали эти стены.